Сборник рассказов известного польского писателя-
фантаста и писателя-философа Станислава Лема,
написанных в разные годы в период с 1961 по 1979 г.
Вышел в год смерти Лема в 2006 г.
Это симфония оригинальных идей, от вероятностных
драконов (которые не существуют, но с определенной
долей вероятности иногда возникают из небытия) и
невероятных теорий расширяющейся Вселенной
(«большой взрыв» произошел из-за спора двух
конструкторов, один из которых имел тягу ко всему
большому, а другой – ко всему маленькому) до
невозможности осчастливить Вселенную в один миг
(даже с помощью вмешательства энэсэрцев, то есть
цивилизации, достигшей Наивысшей Ступени Развития
и потому способной даже планеты делать квадратными,
но проводящей время в глубокой праздности) и дилеммы
творца (если не ограничивать свою творческую свободу
и создать нечто, совершенно непохожее на себя, то
невозможно будет понять, счастливы ли твои творения,
и каковы вообще мотивы их поступков; если же
руководствоваться своим пониманием, творческая
свобода будет ограничена).
Мир Лема населен роботами, а люди там известны не
всякому, а если и известны, то под именем странных
существ – «бледнотиков».
Для того, чтобы прочувствовать стиль произведения,
а он необычен и неповторим, приведу сразу несколько
пространных цитат (да простят меня читатели – но это
все-таки действительно очень интересно):
Наступила сороковая годовщина моего рождения, и
снова я удивился тому, до чего же долго заставляет
ожидать себя массовый отклик, а потому сел и написал
сочинение об энэсэрцах, народе, наиболее развитом в
целом Космосе. Что, не слыхивал о таких? Я тоже,
поскольку не видел и не увижу их, однако их бытие
доказал способом чисто дедуктивным, логическим,
неопровержимым и теоретическим. Ведь если – так
я рассуждал – в Космосе имеются цивилизации,
по-разному развитые, больше всего должно быть
обычных, средних, а прочие либо запоздали в развитии,
либо ушли вперед. А при таком статистическом
распределении в Космосе – как в обычной компании,
где средних ростом больше всего, но самой высокой
будет одна, и только одна, особа – где-то должна
быть цивилизация, достигшая Наивысшей Ступени
Развития. Жители ее, энэсэрцы, познали все, что нам
и не снилось. В четырех томах изложил я все это,
издержавшись вконец и на меловую бумагу, и на
портрет автора, однако моя тетралогия разделила
судьбу своих предшественниц. Год назад я перечел
ее от доски до доски, от высочайшего наслаждения
слезы роняя. До того гениально она написана и таким
абсолютом дышит, что словами не выразить! Ах,
к пятидесяти годам я не раз был готов лишиться
чувств! Накупишь, бывало, трактатов и сочинений
мыслянтов, что в богатстве живут и роскоши,
чтобы узнать, в чем там суть, а там толкуют о
разнице между пращою и пращуром, о дивном
строении трона монаршего, о сладостных его
подлокотниках и справедливых ножках, о шлифовке
манер – да сочиняют пространные описания того
и сего; причем никто себя отнюдь не хвалил, но
так уж как-то оказывалось, что Струнцель
нахваливал Четку, а Четка – Струнцеля, и обоих
осыпали хвалами логаристы. Росла также слава
трех братьев Вырвацких – причем Вырвандер тащил
наверх Вырвация, Вырваций – Вырвислава, а тот,
своим чередом, Вырвандера. И когда я их изучал,
что-то нашло на меня, и бросился я на эти труды,
и принялся мять их, и рвать, и даже жевать…
(с. 384-385, «Сказка о трех машинах-рассказчицах
короля Гениалона», из рассказа Хлориана Теоретия
Ляпостола конструктору Клапауцию).
Космос состоит из звезд. Это звучит довольно
внушительно, но, если взглянуть поглубже, трудно
сдержать улыбку. И в самом деле – что такое
звезды? Огненные шары, подвешенные среди вечной
ночи. Картина вроде бы патетическая. Но почему?
В силу своей природы? Да нет же – единственно
из-за своих размеров. Но сами по себе размеры не
очень-то много значат. Разве мазня идиота,
перенесенная с листка бумаги на бескрайний
простор, перестает быть мазней?
Глупость размноженная – все та же глупость,
только еще смехотворнее. Космос – это каракули
из разбросанных как попали отточий!
(с.176, «Король Глобарес и мудрецы», из рассказа
третьего мудреца королю Глобаресу, познавшему
все на свете и желающему, чтобы его удивили).
Тем временем дива дивные творились в казармах,
в особенности пехотных. Ротам уже не надобно
было заниматься муштровкой или строиться на
поверку, чтобы узнать свою численность: ведь
не спутает правую ногу с левой тот, у кого они
обе на месте, и каждый без всякого пересчитыванья
знает, что его – ровно один. Любо-дорого было
смотреть, как печатают шаг соединенные части,
как выполняют они «Налево кругом!» и «Смирно!»;
но после учений всякая рота завязывала разговоры
с соседними, и через распахнутые окна бараков
казарменных перекрикивались они меж собой о
понятии когерентной истины, о суждениях
аналитических и синтетических априори и даже
о бытии как таковом, ибо уже и до этого дошел
коллективный разум. Начали у них зарождаться
и философские школы, пока наконец один саперный
батальон не впал в абсолютный солипсизм, заявив,
что, кроме него, ничто реально не существует.
Поскольку отсюда следовало, что нет ни государя,
ни неприятеля, батальон пришлось без лишнего
шума разъединить и разбросать по частям,
стоящим на позициях гносеологического реализма»
(с.228-229, «Путешествие первое, или ловушка
Гарганциана», из цикла «Семь путешествий Трурля
и Клапауция»; о том, к каким последствиям приводит
слияние умов в единое целое).
