Лем, Станислав (1961-1979), Сказки роботов
(Москва: АСТ, 2006)
(Москва: АСТ, 2006)
Сборник рассказов известного польского писателя-
фантаста и писателя-философа Станислава Лема,
написанных в разные годы в период с 1961 по 1979 г.
Вышел в год смерти Лема в 2006 г.
фантаста и писателя-философа Станислава Лема,
написанных в разные годы в период с 1961 по 1979 г.
Вышел в год смерти Лема в 2006 г.
Это симфония оригинальных идей, от вероятностных
драконов (которые не существуют, но с определенной
долей вероятности иногда возникают из небытия) и
невероятных теорий расширяющейся Вселенной
(«большой взрыв» произошел из-за спора двух
конструкторов, один из которых имел тягу ко всему
большому, а другой – ко всему маленькому) до
невозможности осчастливить Вселенную в один миг
(даже с помощью вмешательства энэсэрцев, то есть
цивилизации, достигшей Наивысшей Ступени Развития
и потому способной даже планеты делать квадратными,
но проводящей время в глубокой праздности) и дилеммы
творца (если не ограничивать свою творческую свободу
и создать нечто, совершенно непохожее на себя, то
невозможно будет понять, счастливы ли твои творения,
и каковы вообще мотивы их поступков; если же
руководствоваться своим пониманием, творческая
свобода будет ограничена).
драконов (которые не существуют, но с определенной
долей вероятности иногда возникают из небытия) и
невероятных теорий расширяющейся Вселенной
(«большой взрыв» произошел из-за спора двух
конструкторов, один из которых имел тягу ко всему
большому, а другой – ко всему маленькому) до
невозможности осчастливить Вселенную в один миг
(даже с помощью вмешательства энэсэрцев, то есть
цивилизации, достигшей Наивысшей Ступени Развития
и потому способной даже планеты делать квадратными,
но проводящей время в глубокой праздности) и дилеммы
творца (если не ограничивать свою творческую свободу
и создать нечто, совершенно непохожее на себя, то
невозможно будет понять, счастливы ли твои творения,
и каковы вообще мотивы их поступков; если же
руководствоваться своим пониманием, творческая
свобода будет ограничена).
Мир Лема населен роботами, а люди там известны не
всякому, а если и известны, то под именем странных
существ – «бледнотиков».
всякому, а если и известны, то под именем странных
существ – «бледнотиков».
Для того, чтобы прочувствовать стиль произведения,
а он необычен и неповторим, приведу сразу несколько
пространных цитат (да простят меня читатели – но это
все-таки действительно очень интересно):
а он необычен и неповторим, приведу сразу несколько
пространных цитат (да простят меня читатели – но это
все-таки действительно очень интересно):
Наступила сороковая годовщина моего рождения, и
снова я удивился тому, до чего же долго заставляет
ожидать себя массовый отклик, а потому сел и написал
сочинение об энэсэрцах, народе, наиболее развитом в
целом Космосе. Что, не слыхивал о таких? Я тоже,
поскольку не видел и не увижу их, однако их бытие
доказал способом чисто дедуктивным, логическим,
неопровержимым и теоретическим. Ведь если – так
я рассуждал – в Космосе имеются цивилизации,
по-разному развитые, больше всего должно быть
обычных, средних, а прочие либо запоздали в развитии,
либо ушли вперед. А при таком статистическом
распределении в Космосе – как в обычной компании,
где средних ростом больше всего, но самой высокой
будет одна, и только одна, особа – где-то должна
быть цивилизация, достигшая Наивысшей Ступени
Развития. Жители ее, энэсэрцы, познали все, что нам
и не снилось. В четырех томах изложил я все это,
издержавшись вконец и на меловую бумагу, и на
портрет автора, однако моя тетралогия разделила
судьбу своих предшественниц. Год назад я перечел
ее от доски до доски, от высочайшего наслаждения
слезы роняя. До того гениально она написана и таким
абсолютом дышит, что словами не выразить! Ах,
к пятидесяти годам я не раз был готов лишиться
чувств! Накупишь, бывало, трактатов и сочинений
мыслянтов, что в богатстве живут и роскоши,
чтобы узнать, в чем там суть, а там толкуют о
разнице между пращою и пращуром, о дивном
строении трона монаршего, о сладостных его
подлокотниках и справедливых ножках, о шлифовке
манер – да сочиняют пространные описания того
и сего; причем никто себя отнюдь не хвалил, но
так уж как-то оказывалось, что Струнцель
нахваливал Четку, а Четка – Струнцеля, и обоих
осыпали хвалами логаристы. Росла также слава
трех братьев Вырвацких – причем Вырвандер тащил
наверх Вырвация, Вырваций – Вырвислава, а тот,
своим чередом, Вырвандера. И когда я их изучал,
что-то нашло на меня, и бросился я на эти труды,
и принялся мять их, и рвать, и даже жевать…
снова я удивился тому, до чего же долго заставляет
ожидать себя массовый отклик, а потому сел и написал
сочинение об энэсэрцах, народе, наиболее развитом в
целом Космосе. Что, не слыхивал о таких? Я тоже,
поскольку не видел и не увижу их, однако их бытие
доказал способом чисто дедуктивным, логическим,
неопровержимым и теоретическим. Ведь если – так
я рассуждал – в Космосе имеются цивилизации,
по-разному развитые, больше всего должно быть
обычных, средних, а прочие либо запоздали в развитии,
либо ушли вперед. А при таком статистическом
распределении в Космосе – как в обычной компании,
где средних ростом больше всего, но самой высокой
будет одна, и только одна, особа – где-то должна
быть цивилизация, достигшая Наивысшей Ступени
Развития. Жители ее, энэсэрцы, познали все, что нам
и не снилось. В четырех томах изложил я все это,
издержавшись вконец и на меловую бумагу, и на
портрет автора, однако моя тетралогия разделила
судьбу своих предшественниц. Год назад я перечел
ее от доски до доски, от высочайшего наслаждения
слезы роняя. До того гениально она написана и таким
абсолютом дышит, что словами не выразить! Ах,
к пятидесяти годам я не раз был готов лишиться
чувств! Накупишь, бывало, трактатов и сочинений
мыслянтов, что в богатстве живут и роскоши,
чтобы узнать, в чем там суть, а там толкуют о
разнице между пращою и пращуром, о дивном
строении трона монаршего, о сладостных его
подлокотниках и справедливых ножках, о шлифовке
манер – да сочиняют пространные описания того
и сего; причем никто себя отнюдь не хвалил, но
так уж как-то оказывалось, что Струнцель
нахваливал Четку, а Четка – Струнцеля, и обоих
осыпали хвалами логаристы. Росла также слава
трех братьев Вырвацких – причем Вырвандер тащил
наверх Вырвация, Вырваций – Вырвислава, а тот,
своим чередом, Вырвандера. И когда я их изучал,
что-то нашло на меня, и бросился я на эти труды,
и принялся мять их, и рвать, и даже жевать…
(с. 384-385, «Сказка о трех машинах-рассказчицах
короля Гениалона», из рассказа Хлориана Теоретия
Ляпостола конструктору Клапауцию).
короля Гениалона», из рассказа Хлориана Теоретия
Ляпостола конструктору Клапауцию).
Космос состоит из звезд. Это звучит довольно
внушительно, но, если взглянуть поглубже, трудно
сдержать улыбку. И в самом деле – что такое
звезды? Огненные шары, подвешенные среди вечной
ночи. Картина вроде бы патетическая. Но почему?
В силу своей природы? Да нет же – единственно
из-за своих размеров. Но сами по себе размеры не
очень-то много значат. Разве мазня идиота,
перенесенная с листка бумаги на бескрайний
простор, перестает быть мазней?
внушительно, но, если взглянуть поглубже, трудно
сдержать улыбку. И в самом деле – что такое
звезды? Огненные шары, подвешенные среди вечной
ночи. Картина вроде бы патетическая. Но почему?
В силу своей природы? Да нет же – единственно
из-за своих размеров. Но сами по себе размеры не
очень-то много значат. Разве мазня идиота,
перенесенная с листка бумаги на бескрайний
простор, перестает быть мазней?
Глупость размноженная – все та же глупость,
только еще смехотворнее. Космос – это каракули
из разбросанных как попали отточий!
только еще смехотворнее. Космос – это каракули
из разбросанных как попали отточий!
(с.176, «Король Глобарес и мудрецы», из рассказа
третьего мудреца королю Глобаресу, познавшему
все на свете и желающему, чтобы его удивили).
третьего мудреца королю Глобаресу, познавшему
все на свете и желающему, чтобы его удивили).
Тем временем дива дивные творились в казармах,
в особенности пехотных. Ротам уже не надобно
было заниматься муштровкой или строиться на
поверку, чтобы узнать свою численность: ведь
не спутает правую ногу с левой тот, у кого они
обе на месте, и каждый без всякого пересчитыванья
знает, что его – ровно один. Любо-дорого было
смотреть, как печатают шаг соединенные части,
как выполняют они «Налево кругом!» и «Смирно!»;
но после учений всякая рота завязывала разговоры
с соседними, и через распахнутые окна бараков
казарменных перекрикивались они меж собой о
понятии когерентной истины, о суждениях
аналитических и синтетических априори и даже
о бытии как таковом, ибо уже и до этого дошел
коллективный разум. Начали у них зарождаться
и философские школы, пока наконец один саперный
батальон не впал в абсолютный солипсизм, заявив,
что, кроме него, ничто реально не существует.
Поскольку отсюда следовало, что нет ни государя,
ни неприятеля, батальон пришлось без лишнего
шума разъединить и разбросать по частям,
стоящим на позициях гносеологического реализма»
в особенности пехотных. Ротам уже не надобно
было заниматься муштровкой или строиться на
поверку, чтобы узнать свою численность: ведь
не спутает правую ногу с левой тот, у кого они
обе на месте, и каждый без всякого пересчитыванья
знает, что его – ровно один. Любо-дорого было
смотреть, как печатают шаг соединенные части,
как выполняют они «Налево кругом!» и «Смирно!»;
но после учений всякая рота завязывала разговоры
с соседними, и через распахнутые окна бараков
казарменных перекрикивались они меж собой о
понятии когерентной истины, о суждениях
аналитических и синтетических априори и даже
о бытии как таковом, ибо уже и до этого дошел
коллективный разум. Начали у них зарождаться
и философские школы, пока наконец один саперный
батальон не впал в абсолютный солипсизм, заявив,
что, кроме него, ничто реально не существует.
Поскольку отсюда следовало, что нет ни государя,
ни неприятеля, батальон пришлось без лишнего
шума разъединить и разбросать по частям,
стоящим на позициях гносеологического реализма»
(с.228-229, «Путешествие первое, или ловушка
Гарганциана», из цикла «Семь путешествий Трурля
и Клапауция»; о том, к каким последствиям приводит
слияние умов в единое целое).
Гарганциана», из цикла «Семь путешествий Трурля
и Клапауция»; о том, к каким последствиям приводит
слияние умов в единое целое).
